История купечества и меценатство в России 2 пол. XIX в

Эти новые взгляды, принесенные меценатами из купечества, пришедшими на смену дворянским просветителям, отражали глубокие сдвиги в сфере общественных идей и в художественных исканиях, которые были характерны для того периода и отмечались не только в России, но и в некоторых странах Европы, позднее вступивших на путь создания национальной государственности (Германия, Италия, Австро-Венгерская империя). Эпоха «романтизма» привела к широкому увлечению в этих странах «национальным средневековьем», в котором видели истоки народной жизни, противопоставляемой «аристократической» культуре верхов, пришедшей извне, навязанной насильственно и потому чуждой национальному духу.

4. Связь с Европой.

В России развитие дворянского коллекционерства и меценатства, берущее свое начало от петровских преобразований, также проходило под знаком насильственного насаждения в стране атрибутов европейской культуры. Засилье чужеземных стилей в архитектуре, живописи и скульптуре, декоративно-прикладном искусстве («русское барокко», «русский ампир», «русский классицизм») символизировало, несмотря на весь талант их творцов, в глазах широких слоев общества искусственное перенесение на русскую почву (будь то Васильевский остров в Петербурге или Воробьевы горы в Москве) образцов чужеземного искусства. Оно было для людей из низов воплощением верхушечной «аристократической» культуры, противостоявшей народной культуре. «Петровское царствование, — указывает историк искусства Е. И. Кириченко, — положило начало глубокому расслоению русской культуры на культуру образованных классов, в русле которой функционировало и развивалось стилевое искусство, и культуру народную. Русскому купечеству, представлявшему в основной своей массе выходцев из крестьян, выпала на долю миссия, прямо противоположная культурно-исторической миссии дворянства. Купечеству предстояло уменьшить разрыв, сблизить чуждые, даже враждебные и мало понятные друг другу миры культуры».

Традиции меценатства и благотворительности в предпринимательской среде были издавна распространены в России. Для одних они были модой, дыханием времени, а для других нормой жизни. Она схватывает одну из важных особенностей русского сознания — глубоко заложенное в нем чувство справедливости. Стремление избежать внутреннего душевного разлада, жить в согласии со своей совестью, усиленное строгим религиозным воспитанием и религиозными представлениями о душе в потустороннем мире, было главнейшей побудительной причиной расцвета российского купеческого меценатства. Несомненно, были и другие причины: богатство и честолюбие, стремление выделиться, заслужить милости двора, жажда почестей и наград, льгот и привилегий, поощрительное налоговое законодательство. Однако главным источником, определившим размах этого удивительного движения, оставались внутренние побуждения российских жертвователей, постепенно приводившие их, в лице наиболее дальновидных, просвещенных и мыслящих из них, к осознанию личной ответственности перед обществом. Судьбы многих из них самым драматическим образом определялись осознанием этого, может быть, наиболее болезненного противоречия всей русской жизни — противоречия между личным богатством и общественным благом. Это был долгий, мучительно трудный путь к современному цивилизованному сознанию и высшим культурным достижениям от психологии крепостнического рабства и сословной ограниченности — путь, который прошли многие известные предпринимательские династии. И тем, что особенно сильно содействовало этому пути, было широкое, свойственное России, развитие меценатства и благотворительности в их среде. Ведь именно при соприкосновении с культурой (а не в экономике), в общении с творческими людьми — писателями, художниками, учеными — зарождались и впервые широко заявляли о себе в предпринимательской среде элементы цивилизованного сознания, либерального мышления, подлинного, а не мнимого патриотизма.

5. «Российские  Медичи».

Современники называли это время «медичивским» периодом в истории культуры России за небывалый размах меценатской деятельности представителей российского предпринимательства. Известный писатель, автор романа о жизни московского купечества «Китай-город» П. Д. Боборыкин писал в 1881 г.: «В последние двадцать лет завелась уже в Москве своего рода маленькая Флоренция, есть уже свои Козьмы Медичи, слагается класс денежных патрициев и меценатов...». Имена «Российских Медичи» — Третьяковых, Солдатенковых, Щукиных, Мамонтовых, Морозовых, Бахрушиных были в эти годы расцвета купеческого меценатства у всех на устах. Но это было и временем подлинного «Ренессанса» отечественного искусства, действительно созвучным эпохе итальянского Возрождения по своему духовному и эстетическому взлету.

Многие воспоминания и документы тех лет раскрывают нам глубокую внутреннюю взаимосвязь и союз, существовавшие и все более укреплявшиеся, между этими двумя деятельными творческими силами русского общества, очень нуждавшимися друг в друге, — цивилизованной частью предпринимателей и творческой интеллигенцией. В самой действительности были органично соединены, а не враждебны друг другу эти два мира — мир купцов и промышленников, покровительствующих искусству, и мир художников и артистов, творящих его. Не случайно поэтому тяготение, которое было так распространено в среде российских предпринимателей к людям творческих профессий — художникам, актерам, музыкантам, писателям, ученым. Из среды самих предпринимателей, в последующих поколениях получивших отличное образование, вышло немало блестящих представителей литературы, искусства и науки.

Меценатство и коллекционерская деятельность в России не были массовым явлением, будучи доступными в основном лишь немногим богатым людям, хотя состав их непрерывно расширялся с вовлечением в экономическую, предпринимательскую деятельность представителей низших сословий. Феномен купеческого меценатства в России приобрел такую широкую не только всероссийскую, но и мировую известность благодаря усилиям, размаху деятельности отдельных ярких, выдающихся личностей. Это в особенности относится к московскому меценатству, выросшему из собирательства. Поэтому история меценатства тех лет России — это, прежде всего, история личностей, история русских людей, посвятивших себя этому благородному делу: изощренных ценителей и дилетантов-самоучек, сознательно или из страсти к собирательству и коллекционированию, но всегда побуждаемых внутренним духовным огнем, несших свет культуры и просветительства в Россию.

Одним из первых среди русского купечества обратился к деятельности на поприще культуры разбогатевший винный откупщик и нефтепромышленник Василий Александрович Кокорев (1817 — 1889). Вклад этого энергичного, деятельного предпринимателя, человека разнообразных интересов, в развитие отечественной культуры весьма значителен, но до сих пор слабо отражен в исследовательской литературе. Выходец из провинциальной старообрядческой купеческой семьи, близкий друг славянофилов и убежденный сторонник их идей о самобытности пути России, о необходимости возвращения национальной культуры к народным истокам, он еще с конца 40-х гг. XIX в., вместе с К. Т. Солдатенковым, С. А. Мазуриным и Г. И. Хлудовым, начал собирать картины молодых русских художников. Есть свидетельства, что Кокорев не только покупал их произведения, но и помогал многим из них лично. По просьбе С. Т. Аксакова он на свои средства посылал в Италию художника К. А. Трутовского. Значительная материальная помощь была им оказана и еще одному из друзей Аксаковых — художнику Э.А.Дмитриеву-Мамонову.

К началу 1860-х гг. «миллионщик» Кокорев имел собрание памятников прикладного народного искусства и картинную галерею. Председатель Московского биржевого комитета Н. А. Найденов в своих воспоминаниях отмечает, что Кокорев задумывал постройку хранилища народного рукоделия, однако генерал-губернатор Москвы Закревский отверг проект, посчитав это обращение к народному творчеству проявлением либерального вольнодумства. Открытая богатым откупщиком 26 января 1862 г., в особо для нее выстроенном здании, одна из первых купеческих картинных галерей заключала в себе свыше 500 картин, из них более половины русской школы. Одного К. Брюллова было 42 картины, И. Айвазовского — 23. Были и произведения старых русских живописцев XVIII — начала XIX в.: Левицкого, Боровиковского, Угрюмова, Матвеева, Кипренского и др. По заказу Кокорева для картинной галереи были созданы такие известные работы, как картина П. Федотова «Сватовство майора», С. Иванова — статуя «Мальчик в бане», картина Н. Сверчкова «Встреча в Москве защитников Севастополя». Намеревался он приобрести и грандиозное полотно А. Иванова «Явление Христа народу», но удовольствовался большим эскизом и двумя этюдами. Подбор картин говорит о хорошем художественном вкусе Кокорева, к тому же нельзя забывать, что консультантом его во многих случаях выступали выдающийся художник А. Иванов и многие другие известные мастера того времени. Экспозиция картин в галерее была хорошо продумана, построена по историческому и монографическому принципам. Сам Кокорев говорил, например, что собранные впервые воедино полотна К. Брюллова в его коллекции «все вместе дают понятие о постепенном, с начала до конца, развитии таланта этого гениального художника».

Наряду с этим, собрание Кокорева отражает зарождающееся стремление новых меценатов из торгово-промышленного сословия полнее представить народные и гражданские основы искусства. Большую роль в этом играли патриотические чувства и просветительские побуждения. Исходя из них, Кокорев, одним из первых среди купцов, попытался собрать все лучшее и характерное на тот момент в русской живописи. Можно согласиться с мнением Т. Пановой, что ему, несмотря на личные предпочтения, удалось «создать коллекцию, достаточно объективно отражающую развитие русской художественной школы на протяжении почти столетия».

В работе своей галереи Кокорев старался осуществить заявленные им в эти годы мысли о бесплатном обучении народа. Галерея была публичной. Русский живописец и художественный критик К. Варнек писал о ней: «Главное условие полезности какого бы то ни было музея — доступность для публики — выполняется очень хорошо. Галерея открыта ежедневно. В будни за вход берется 30 коп., а в праздники 10 коп.» (Эрмитаж же в Петербурге, открытый в 1852 г., был доступен только немногим.) В залах были «жестяные очки», увеличительные стекла для рассматривания картин вблизи, в каждой комнате выставлены таблицы, объясняющие содержание картин. Богатая рама для портрета Самойловой, занимающей центральное место на «брюлловской» стене, была сделана по специальному заказу Кокорева, что свидетельствовало о продуманности в галерее каждой мелочи.

Галерея Кокорева, кроме того, представляла целый культурный комплекс: помимо экспозиционных залов был небольшой лекционный зал с хорами. Был при галерее и трактир, возможно, для привлечения в нее широкой публики. В те времена трактир был своего рода «клубом» для москвичей. В оформлении интерьеров трактира и лекционного зала, в котором устраивались, по воспоминаниям современников, «русские беседы», были использованы мотивы русского народного творчества и резьбы по дереву. Галерея Кокорева просуществовала около десяти лет. К концу 1860-х - началу 1870-х гг., когда его состояние пошатнулось, она была распродана в розницу. Часть ее купил П. М. Третьяков для своей галереи, часть — Александр III, тогда еще наследник престола. Лучшие иностранные картины были приобретены Дмитрием Петровичем Боткиным.

Выдающееся место в культурной и интеллектуальной жизни Москвы и Петербурга занимали еще с 1830—1840-х гг. члены известной купеческой семьи Боткиных. Боткины разбогатели на чайной торговле. Их фирма была одной из крупнейших в этой отрасли. Сыновья основателя фирмы, Петра Кононовича Боткина, стали образованнейшими людьми своего времени и были тесно связаны с дворянской культурной средой. Старший сын его, Василий Петрович, принадлежал к блестящей плеяде передовых мыслителей и литераторов. Автор «Писем из Испании», объездивший почти всю Европу, входил в избранный кружок интеллектуалов-западников, руководимый Грановским и Станкевичем, и слыл в нем одним из лучших знатоков и истолкователей Гегеля и его последователей из немецких философов. Он был тончайшим знатоком классического и современного ему искусства и знал многие иностранные языки. Его ближайшими друзьями были Белинский, Герцен, Огарев, Тургенев, Некрасов и многие другие выдающиеся деятели литературы и искусства. К числу изощренных, тонких ценителей культуры, главным образом европейской, принадлежали и его братья. Художником и выдающимся коллекционером, владельцем богатейшего художественного собрания в Петербурге был Михаил Петрович Боткин — член императорской Академии художеств и тайный советник. Он был покровителем и другом выдающегося русского художника А. А. Иванова, жизнеописание которого издал на свои средства. Одной из лучших галерей европейских художников в Москве, собиравшейся им в течение многих лет, владел другой из братьев, Дмитрий Петрович. Выдающимся медиком, достигшим европейской известности, был Сергей Петрович.

Боткины, несомненно, находились в центре культурной и интеллектуальной жизни России в течение длительного времени, будучи к тому же виднейшими зачинателями купеческого собирательства и меценатства. Однако они стояли, во многом, особняком в купеческом мире, сформировавшись в условиях преобладания дворянской культуры и принадлежа к другому времени, другой эпохе. В предреформенные годы, к концу николаевской эпохи, к собирательству, к покровительству искусствам все более энергично обращались представители нового купечества — фабриканты и промышленники, вышедшие из крепостных крестьян и городских низов, более тесно связанные своими духовными корнями с народной, уходящей корнями в историческое прошлое национальной культурой, к которой западники Боткины оставались равнодушны. П. А. Бурышкин отмечает в собирательстве и составлении коллекций в семье Боткиных особенность, «которую нельзя обойти молчанием»: их симпатии и стремления «были космополитичны и общеевропейски и не заключали в себе ничего народнического, никакого стремления к отечественному». В этом «своеобразном западничестве, — заключает он, — Боткинская семья занимает особое место среди других московских фамилий, где в то время уклон в сторону национального был особенно силен». Однако, несмотря на это, многие из Боткиных стали впоследствии своеобразным связующим звеном между европеизмом дворянских меценатов и купеческим «народным» патриотизмом в собирательской и меценатской деятельности последних, в силу того что сами Боткины были связаны многими тесными деловыми, родственными, да и духовными узами как со многими новыми купеческими династиями: Мазуриными, Остроуховыми и др., так и с дворянскими семьями (сестра В. П. Боткина, к примеру, была замужем за поэтом Афанасием Фетом-Шеншиным). Боткины и впоследствии пользовались огромным авторитетом среди купцов-меценатов новой формации благодаря своим энциклопедическим познаниям. Есть свидетельство того же П. А. Бурышкина, что владелец одной из крупнейших московских коллекций европейской живописи Д. П. Боткин был близким другом П. М. Третьякова и помогал ему в его собирательстве, участвуя даже в покупке некоторых картин, хотя сам произведений русских художников не приобретал.

Семья Боткиных, так же как и другие выходцы из купеческой среды, игравшие выдающуюся роль в культурной жизни России в крепостническую эпоху, в первые десятилетия XIX века, была однако, скорее, исключением из правил, отдельными звездами, одиноко блиставшими на общем пустынном, удручающем фоне невежества и отсутствия культурных интересов, характерного для основной массы купечества того времени. Они стояли особняком от общего вектора развития своего класса, были обязаны своим успехом целиком своим уникальным выдающимся талантам и влиянию дворянской культуры и окружения и были большей частью включены, развивались в русле, контексте этой культуры. Новое торгово-промышленное купечество, крепнувшее в те годы, в массе своей еще не ощутило потребность в культурной деятельности, не повернулось к ней. Сколачивая первоначальный денежный капитал, бывший недавно крепостным фабрикант еще не проявил стремления к обретению культурного капитала, который побудит его позднее, в пореформенные десятилетия, развернуть широкую меценатскую деятельность и сделать такой весомый вклад в русскую культуру. Пока же основное место в его душе занимает, скорее, благотворительная деятельность в духе тех религиозных понятий и представлений, в которых он был воспитан вековыми традициями крестьянских и старообрядческих общин.